wpthemepostegraund

История взлёта и падения советского Хлестакова и Остапа Бендера — Ивана Амозова

20 век  
правоохранительные органы и криминал  

Все знают, кто такие Хлестаков и Остап Бендер. В советской истории были и реальные аферисты, чья история не менее интересна, чем похождения этих литературных персонажей. Одним из таких аферистов был Иван Васильевич Амозов, ведший свою деятельность в то же время, что и Остап Бендер. С его исторей, описанной в книге «Уголовный розыск. Петроград — Ленинград — Петербург» мы и предлагаем ознакомиться.

Эта удивительная история «советского Хлестакова» фактически началась 1 февраля 1936 года, когда на должность сотрудника одного из ведущих отделов ленинградской милиции кадровики начали оформлять Ивана Васильевича Амозова.

Этот человек имел блестящий послужной список: член ВКП(б) с 1910 года, активный участник Гражданской войны, принимавший участие в боях с интервентами на Севере, в Поволжье и еще Бог знает где. В сражениях за советскую власть он был несколько раз ранен, перенес три (!) трепанации черепа… Естественно, был награжден орденом Красного Знамени и другими наградами. О нем неоднократно писали газеты, ему был посвящен целый раздел в музеях Петрозаводска и Новгорода… Словом, настоящий герой нового времени.

Вел себя Амозов довольно шумно, взахлеб рассказывал о своих подвигах. Но милицейские кадровики — люди сдержанные и осторожные, привыкшие все досконально проверять. Нескромное поведение будущего сотрудника сразу их насторожило. Уж слишком много было подвигов на счету Амозова, и они, что называется, не стыковались между собой.

Проверку биографии Амозова поручили Георгию Петровичу Евсееву, опытному оперативнику, который знал цену слову и поступку. После первой же беседы с Амозовым он сделал вывод: перед ним — бессовестный, наглый человек, умело использовавший революционную неразбериху в своих корыстных целях. Узелок за узелком разматывал Георгий Петрович нагромождения из хвастовства и лжи. А врал Амозов, как дышал.

Евсеев начал проверку с родителей Амозова, которые, по его словам, были якобы политическими ссыльными. В деревне Ульино Подпорожского района Ленинградской области местный участковый уполномоченный быстро разыскал тех, кто знал семью Ершовых (такой была подлинная фамилия Амозова). Обычная крестьянская семья: вели хозяйство, огородничали, держали скотину, тем и кормились. И — никакой политики. Их сын Иван рано ушел из дома, бродил по монастырям, был псаломщиком, послушником, в монастыре выучился читать и писать. Тем и существовал.

Во всех документах Амозов указывал, что окончил учительскую семинарию, но якобы из-за преследований полиции был вынужден работать металлистом на питерских заводах. Однако ни в одном заводском архиве Евсееву не удалось найти документов, подтверждающих это.

На самом деле все смешал февраль 1917-го. Несостоявшийся монах (учитель и т. д.) понял: вот оно, его время!.. Раздобыв мундир вольноопределяющегося, он явился в Таврический дворец, где тогда располагалась Государственная Дума, пообщался с несколькими депутатами, после чего смог написать в своей биографии: «в марте (1917.— Прим. состав.) еду в Олонец, Лодейное Поле, на родину (в Подпорожский район.— Прим. состав.), арестовываю монархистов, полицию, буржуазию, организовываю Советы… разъезжаю по воинским частям, разлагаю солдат…»

Но в Карельском центральном архиве Евсеев отыскал протокол собрания жителей Олонца, на котором Амозов убеждал горожан от имени депутатов Государственной Думы «всемерно поддержать Временное правительство». Для «большевика с дореволюционным стажем» — более чем странное выступление… Кончилось собрание вручением Амозову приветственного адреса от священников и купцов Олонца. После столь торжественного приема Амозова понесло — он производит самочинные обыски, аресты и реквизиции, отбирая прежде всего спиртное.

Ретивого «посланца» разоблачил подлинный депутат IV Госдумы от Олонецкой губернии крестьянин М. Г. Аристархов. Он задал Амозову несколько вопросов о повседневной работе Думы, самом здании и тем самым полностью выявил его полную некомпетентность. В итоге самозванец оказался на нарах петрозаводской тюрьмы, откуда вышел через несколько месяцев.

Но Амозов научился из всего извлекать выгоду: факт своего пребывания в тюрьме он будет позднее выдавать как арест… за подготовку вооруженного восстания.

Разобравшись с «петрозаводской эпопеей», Евсеев вплотную занялся историей вступления Амозова в большевистскую партию. Амозов всюду писал, что в 1909 году, работая на станции Кемь, он стал членом марксистского кружка и там же в 1910 году вступил в партию. Но допрошенные в качестве свидетелей кружковцы Паршуков и Мосорин, на которых ссылался Амозов, показали, что в 1910 году они в Кеми не были и Амозова знать не могли.

Евсеев снова допрашивает Амозова: как и когда он все-таки стал большевиком. В своих «чистосердечных признаниях» тот показал, что «в 1919 году в с. Александро-Невском Раненбургского уезда, будучи беспартийным, я работал в комитете ВКП(б), где словесно заявил о своем желании вступить в партию и на общем собрании был принят в члены ВКП(б) с датой стажа — январь 1919 г. …с указанием, что я участвовал в революционном движении с 1910 года».

Затем судьба занесла Амозова в Симбирск, на родину Ленина, где ему пришлось менять партийный билет. В новом билете на внутренней стороне обложки технический секретарь сделал надпись: «состоит членом партии с 1910 года». При обыске в квартире Амозова этот парт- билет был найден. Но в нем было указано, что Амозов вступил в партию 30 июля 1920 года. Правда, имелась там и надпись о вступлении в партию в 1910 году с печатью симбирской организации РКП(б), но никем не подписанная. Более того — криминалисты обнаружили на первой странице следы подчистки.

Получив партбилет в Симбирске и выждав определенное время, Амозов в 1922 году подал ряд писем и заявлений в Общество старых большевиков, на основании которых и был зачислен в «ветераны революции». Цель сугубо меркантильная — получить особый паек. Но на спецпайке Амозов не успокоился — он начинает хлопотать о награждении себя… орденом Красного Знамени.

Он добился у секретаря Общества старых большевиков Давильковского письменного ходатайства на имя заместителя предреввоенсовета Э. М. Склянского о представлении его к награждению. В своем рапорте на имя Склянского Амозов приписал себе ликвидацию белофинского мятежа Мальма в Карелии, участие в боях на Северном, Южном, Западном и Восточном фронтах, где якобы занимал 53 ответственных должности, был четырежды ранен, четырежды контужен и даже приговаривался белыми к расстрелу…

К своему рапорту Амозов приложил 509 (!) документов. И его… наградили орденом Красного Знамени. Воистину: чем чудовищнее ложь, тем легче в нее верят… А врал Амозов без зазрения совести. Он приписал себе, например, огнестрельное ранение при захвате полицейского автомобиля и ранение ударом шашки при штурме Зимнего дворца в октябре 1917-го.

Опросив участников боев с белофиннами, Евсеев разоблачил еще одну байку Амозова. Оказалось, что никакого участия в боях за город Сорока тот не принимал, а наоборот — позорно бежал оттуда на «мобилизированной у крестьянина лошади».

Гнусно выглядело поведение Амозова и во время «установления» им советской власти в Кемской волости. Свидетели уличили авантюриста в том, что «никакими отрядами он не командовал и никакой руководящей роли не играл». Больше того — местные руководители прихватили Амозова на самовольной реквизиции у населения теплых вещей, а затем и ювелирных изделий. Узнав об этом, руководители Кеми с треском выставили «борца за советскую власть» из города. Белые действительно приближались к Кеми, и красным было не до Амозова. Только это и спасло его от трибунала.

Но Иван Васильевич сумел и тут заработать дивиденды. Эпизод в Кеми он подавал как историю своего ранения при защите города, в результате чего он «оказался в плену у белогвардейцев, и они его чуть не расстреляли».

Нашел Евсеев и свидетеля «деятельности» Амозова при ликвидации восстания белогвардейской «Черной армии» в Уфе. Выяснилось, что никакого участия в подавлении восстания он не принимал и по ранению в больнице не лежал. Что же касается активного участия Амозова в «подавлении белогвардейского восстания» в городе Дмитриеве Орловской губернии, то, как показала свидетель Наумова, такого восстания… вообще не было.

Но одного ордена Красного Знамени Амозову было мало. В июне 1924 года он пишет рапорт на имя командующего Ленинградским военным округом В. М. Гиттиса, где вновь расписывает свои заслуги и просит наградить его вторым орденом Красного Знамени. Правда, военные оказались более недоверчивыми, чем Смелянский, и ордена авантюрист не получил.

Однако неунывающий Амозов — уже как «ветеран революции» — тут же добивается освидетельствования комиссией Сануправления Кремля. В итоге ему была назначена персональная пенсия, что по тем временам позволяло жить достаточно комфортно. 5 мая 1931 года Амозов «пробил» себе еще и право на ношение жетона «Честному воину Карельского фронта».

Но жажда личной славы буквально сжигала его. Амозов добивается для себя персонального места в экспозиции историко-революционных музеев Петрозаводска и Новгорода, где он был представлен как один из главных «учредителей и борцов за советскую власть» в этих регионах.

Но в Лодейном Поле, маленьком райцентре Ленинградской области, у самозванца вышла осечка. Амозов явился в местный музей в форме командира Красной Армии, при бинокле и оружии, и, не найдя себя в экспозиции, устроил директору музея Г. У. Варичу разнос. Разгневанный Амозов буквально орал на директора музея, обвиняя, что тот ничего не делает, хотя во многих музеях ему, Амозову, «отведено почетное место, в том числе и в Петрозаводске».

Варич был выдвиженцем: в музей пришел буквально с паровоза, где работал кочегаром. На крик «заслуженного большевика» он отреагировал по-пролетарски спокойно, пообещав рассмотреть материалы, которые Амозов предусмотрительно принес с собой в большом чемодане. Это были «мемуары» рассказывающие о его «заслугах» перед советской властью. И чего там, в этих воспоминаниях, только не было! И организация взрыва новгородского губернатора Иславина, и фантастический побег от полицейских… А главное — Амозов приписал себе участие в собрании большевиков в особняке Матильды Кшесинской, встречу в 1917 году в Териоки (Зеленогорске) В. И. Ленина, которому «лично отдал рапорт и вместе с ним вернулся в Петроград и участвовал в митинге на Финляндском вокзале».

Судя по протоколу допроса Варича, он был эрудированным человеком, хорошо знал музейную терминологию и взять себя «на арапа» Амозову не позволил.

А о своей славе Амозов начал беспокоиться еще в 1923 году, когда в газете «Наш край» от 15 ноября опубликовал панегирик в свою честь. Больше того — он смог напечатать очерк о себе в главной красноармейской газете «Красная звезда» от 26 июля 1924 года в рубрике «Страна должна знать своих героев», где рассказывалось, как он встречал В. И. Ленина на финляндской границе, и прочих подвигах, связанных с обеспечением безопасности вождя. Правда, Амозов понимал, что за вранье об общении с Лениным его по головке не погладят, и после этого десять лет в прессу не обращался. Но в 1934 году он встречает старого знакомого по Лодейному Полю — «бывшего купца и черносотенца» Фомина-Светляка, и тот публикует о нем статью в районной газете «Ленинская правда», где Амозов предстает борцом и основателем советской власти на… Мурманской железной дороге.

Затем Амозов написал и подготовил еще две статьи, которые тоже опубликовал в районных газетах «Свирская правда» и «Октябрьская правда» 22 ноября 1934 года и 15 мая 1935 года. На все это можно было бы не обратить внимания, мало ли Хлестаковых родили русские революции, но Евсеева привлекли куда более серьезные факты из жизни Амозова. Тут уже была не хлестаковщина…

В 1920 году, будучи председателем военного трибунала Приволжского военного округа, пьяный Амозов задержал одного из своих сотрудников, инсценировал над ним суд и приговорил… к расстрелу. Слава Богу, приговор не был приведен в исполнение.

В 1923 году — уже как член Коллегии военного трибунала Западного фронта — Амозов был откомандирован в Смоленск, но самовольно уехал оттуда в Москву, где прошел медицинское обследование. Члены комиссии порекомендовали ему «отдых в деревенской обстановке». Бросив службу, Амозов уехал из Москвы, никого не поставив в известность. Это было расценено как дезертирство. Через год его задержали в Ярославле.

25 августа 1928 года пьяный Амозов устроил скандал в новгородской гостинице. Придрался к военнослужащему Кузьмину. Тот пригласил Амозова для объяснений в свой номер. Здесь Амозов в хмельном угаре застрелил «обидчика». Но и убийство, и дезертирство сошли ему с рук, поскольку оба преступления совершались якобы «в состоянии невменяемости».

В итоге под тяжестью собранных Г. П. Евсеевым доказательств Амозов сознался, что все факты его «героического прошлого» были придуманы с одной целью — иметь дополнительные льготы. Не отрицал он факта дезертирства и убийства Кузьмина.

Судили Амозова по второй части статьи 169 УК РСФСР — за «мошенничество, имевшее своим последствием причинение убытка государству или общественному учреждению». Санкция статьи предусматривала до пяти лет лишения свободы с конфискацией всего или части имущества.

Но Амозова судило Особое совещание при НКВД СССР. Со всеми вытекающими для афериста последствиями.

Сотрудники уголовного розыска, принимавшие участие в раскрытии преступления:

Георгий Петрович Евсеев

Сергей Петрович Кренев

По данному делу работало по заданию Евсеева Г. П. много сотрудников УР из Орла, Новгорода, Карелии, которые выполняли его отдельные поручения, не входя в прямой контакт с Амозовым.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.